Очевидец. Никто, кроме нас - Николай Александрович Старинщиков

бы, допустим, Люська полюбить такого барана, как Паша Коньков?» — неожиданно подумал я, глядя на Костю Блоцкого, входящего ко мне в кабинет. И тут же отбросил шаловливую мысль: думать об этом — все равно что вылить ведро помоев на всё мое детство.

— Вызывал? — спросил Костя, присаживаясь на стул, на котором только что сидела Лидия Алексеевна.

— Просил зайти, — поправил я товарища и стал развивать идею про то, что в архивных делах зачастую водится полезная информация.

— Например, характеристика, выданная при царе Горохе, — подхватил Блоцкий, корча лицо. — Или рапорт квартального надзирателя…

— Тактика преступного поведения, — бормотал я.

— Только время потеряем, — осадил меня опер, — потому что рано или поздно сядут оба.

— Больного признают здоровым и навесят ему старые грехи?

— Но здорового точно посадят — дай только время.

«Денег у Паши много, а Люська их любит больше жизни, — снова шуршало в моем мозгу. — Для того и гоняла бедного Мишку в Чечню, чтобы денег заработать…»

Меня передернуло: выходит, прав был дядя Вова Орлов, утверждая, что нельзя безоглядно верить женам. «Не верь, потому что деньги, порой, они любят больше, чем тех, кто их зарабатывает…»

— Козюлиной пистолет выдали, — вдруг сказал Блоцкий. — Приходила сегодня с утра, жаловалась. «Боюсь, говорит, с ребенком гулять по улицам…»

— Выдать пистолет — полдела. Выстрелить надо суметь.

Я корил себя за минутное подозрение. Люська постоянно стояла в глазах, причиняя душевную боль и не давая места Надежде.

— Хотели выставить круглосуточный пост, но она отказалась, — продолжал Блоцкий. — «Не хватало, — говорит, — чтоб соседи шарахались…»

— А зря. Кому он там помешает, пост…

Блоцкий поднялся, собираясь уходить.

— Это все, что ты хотел мне сказать? — спросил он. — Выходит, надо покопаться в архиве? Пиши поручение. Без поручения меня туда не впустят — та еще тоже контора…

Остаток дня прошел у меня как в бреду: в голове то бормотал Мишкин голос, то вновь возникал и манил к себе Люськин образ, и начинало казаться, что без нее не прожить мне даже секунды. Ощущение непонятного долга витало вокруг и не давало покоя.

Убрав бумаги в сейф, я вышел из кабинета и, опечатав дверь, пошагал домой, намереваясь забыться — просто лечь на диван и ни о чем не думать. Однако троллейбус вез меня мимо дома, а я отстраненно смотрел на него сквозь стекло.

Люська. Та самая, что отдала себя Мишке, теперь была одинока и молила о помощи. Она не кричала во весь голос, чтобы ей помогли. Она стиснула зубы, и это молчание было громче любого голоса.

Купив по дороге букет цветов и бутылку вина, я поднялся знакомой лестницей до знакомой квартиры и, не раздумывая, нажал кнопку звонка, собираясь сказать, что вот, мол, пришел навестить, а заодно предложить руку и сердце, потому что с детства любил, и если б не Мишка, никому не уступил бы.

Все эти слова, придуманные на ходу, вылетели, как только скрипнула дверь, и в проеме образовалась Люська — в коротком летнем халатике, едва прикрывающем грудь, и волнистых волосах.

— Понимаешь, — бормотал я, — шел мимо и думаю: а почему бы мне не зайти. Держи…

Я протянул ей цветы. Та посмотрела на них, словно это был клок соломы. Потом подняла на меня удивленные глаза.

— Говорят, незваный гость — хуже татарина, но я в это не верю.

Я улыбался из последних сил: из Люсиных глаз струился холод.

— Проходи, — сказала она, посмотрев мимо меня на площадку.

— Ждешь кого-то? — подумал я вслух.

Но она не ответила. Просто захлопнула дверь, проводила меня на кухню и оставила одного. Потом до меня донесся ее приглушенный голос: Люська, вероятно, говорила с кем-то по телефону, раздраженно повторяя одну и ту же фразу:

— Нет! Говорю тебе, нет! Не-е-т!

Потом она долго молчала.

— Только попробуй! — вновь раздался ее раздраженный голос. — Я все сказала… И ты, между прочим, давал слово. Ты обещал…

Я вдруг почувствовал себя сидящим на чужой свадьбе. Даже никто из гостей не был мне знаком. Не выдержав, я поднялся из-за стола и двинулся в зал. Люська, держа в руках трубку радиотелефона, шла мне навстречу.

Взяв под руку, она увлекла меня в сторону кухни.

— Что с тобой? Ну? — испуганно спрашивала она. — Рассказывай. Служишь теперь? В следствии?

— Служу, — мотал я головой. — А тебе, говорят, пистолет выдали…

— Сказали, чтобы лучше целилась, прежде чем стрелять… — Она сморщилась, как от зубной боли: — Оно и понятно: проблемы негра шерифа не щекочут.

У Люськи были мать и отец, живущие теперь в разных местах. Матери некогда сюда приходить — у той другая теперь семья. А дядя Вова мог загулять и забыть обо всем на свете.

— Я мог бы тебе помочь… Когда ты гуляешь с ребенком? — спросил я.

— Послушай. — Она снова вдруг сморщилась. — Уже достало. Вы что себе думаете? Одна — значит, можно ходить, скулить… Вот вы где у меня!

Она чиркнула себя пальцем по горлу. Потом ее ладонь с растопыренными пальцами уперлась мне в грудь и стала пристукивать.

— Ступай… И больше не возвращайся. Никогда.

— Как же так, Люся? У нас же память. Михаил… — Вероятно, на меня было жалко смотреть. — Кроме того, я любил тебя…

Я сказал это в прошедшем времени и почему-то не удивился.

Она схватила себя за горло, словно задыхаясь.

— Отстань… — Она кашлянула. — Дай пожить спокойно, а я уж как-нибудь сама. Без учителей, без помощников…

— Понятно, — произнес я внезапно осипшим голосом.

Развернувшись и широко шагая, я вышел из квартиры и затворил за собой дверь. И тут же стал опускаться по ступеням, слыша, как торопливая рука запирает позади меня дверь на замок.

Я бежал домой без оглядки, чувствуя в теле необычайную легкость: была любовь, да вышла внезапно. Временами я чувствовал на спине чужой взгляд. Казалось, Мишкина сестра, Надежда, смотрела откуда-то сбоку и улыбалась:

— Попал, голубок?

— Прости меня, Наденька. Прости, если можешь, — бормотал я, прибавляя ходу и понимая, что только что закончился для меня в жизни очень важный период…

В этот же вечер я позвонил Надежде и понял, что не могу больше жить без этого голоса.

— Не молчи, говори, — мягко просила она. — Что с тобой? Ты заболел? На тебя снова наехали.

— Не знаю, с чего начать, — сказал я. — Мне двадцать пять, а тебе всего девятнадцать…

— Ой, — она рассмеялась. — Старик нашелся! Может, дедом тебя величать?!

— Тогда выходи за меня замуж. Кроме шуток. Сейчас я приеду к тебе, и мы пойдем в Загс. Просто пойдем и подадим заявление.

— Поздно, — тихо сказала Надя и замолчала.

В груди у меня защемило. Проморгал дед бабку.

— Поздно, Коленька, — снова